Терменвокс по-русски

Мы постоянно добавляем новые материалы на сайт и мы постоянно нуждаемся в вашей помощи.

Пожалуйста, помогите нам с переводом материалов на русский язык.

Переведите пару абзацев >>

Размышления о Льве Термене

Э. Артемьев. Журнал: «Музыка для синтезатора», №4, 2006 год, стр. 4-5

Впервые я услышал имя Льва Сергеевича Термена в середине 1950-х годов, когда случайно попал на радио. Тогда ни он, ни его гениальное изобретение – первый в мире электронный музыкальный инструмент под названием терменвокс – не произвели на меня особого впечатления. Лишь в дальнейшем я узнал, насколько он сложнейшая и неоднозначная личность, чем-то по странным зигзагам судьбы и своему масштабу напоминавшая Бенвенуто Челлини. За ним постоянно тянулся шлейф разных историй – авантюрных, трагических, легендарных. С одной стороны, Термен был потомственным дворянином и принадлежал к старинному французскому роду, с другой – сотрудничал с КГБ. Иными словами, я хочу сказать, что он вызывает у меня ассоциации со средневековым человеком, постоянно обуреваемым противоречивыми страстями, которому все дозволено, который просто гениален от природы. Вот такое, может быть, неожиданное сочетание, которое в Термене выглядело вполне логичным.

Позднее, уже в студенческие годы, когда учился в Московской консерватории на втором курсе, я снова услышал о Термене в связи с появлением в 1957 году в Москве ансамбля электромузыкальных инструментов под управлением Вячеслава Мещерина. Сам Мещерин был по профессии электронщиком, не музыкантом. Но, по крайней мере, он делал все, что соответствовало его музыкальному уровню, и я полагаю, что его достижения в деле пропаганды «электронного звука» не потеряли своей значимости до сих пор. Кстати, появление этого ансамбля, организованного при музыкальной редакции Всесоюзного радиовещания, воспринималось по тем временам вещью удивительной, потому что цены на электромузыкальные инструменты были фантастические, да и заполучить их было непросто. Из инструментов у него были клавиалина, экводин, терменвокс, электрическая скрипка, электроарфа, волны Мартено и выписанный из Америки двухмануальный электроорган “Hammond В-4” с двумя педалями и рычажками обертонового ряда, который до сих пор считается самым знаменитым в семействе Хаммонд-органов. Я сам потом на нем играл. Это было настоящее чудо, и, возможно, никто в мире тогда не располагал подобным набором электромузыкальных инструментов. В дальнейшем появились синтезаторы «Роланд» и «Ямаха» (один из самых первых образцов этого поколения синтезаторов), которую я, кстати, очень не любил по звуку. Был в ансамбле и терменвокс. Помню, меня поразил его тембр, напомнивший мне голос замечательной перуанской певицы Имы Сумах. Это была женщина поразительной красоты, обладавшая восхитительным голосом невероятного диапазона в пять, а быть может, и более октав. Ее часто называли наследницей музыкальных традиций древних инков. У меня была маленькая пластинка «сорокопятка» с записью Имы Сумак, где она исполняла совершенно феноменальную музыку, написанную ее супругом, удивительно простую и одновременно ритмически организованную. Это был колоссальный, но, к сожалению, оставшийся почти никем не замеченным, прорыв куда-то совсем в другую сторону от того, чем занимались современные композиторы. Прорыв, затерявшийся на обочине музыки. Хотя мир связан невидимыми нитями, и то, что сделал Питер Габриэл в «Последнем искушении Христа», в чем-то перекликается с искусством Имы Сумак.

Так вот, когда я впервые услышал, как играет на терменвоксе Константин Ковальский, я сразу вспомнил голос Имы Сумах. Безграничный диапазон и та же самая манера исполнения, огромные glissando, дробление простеньких мелодий по высоте, звеняще чистый тембр колоратурного сопрано и т.д.

Ученик и ассистент Термена Константин Ковальский в те годы был очень знаменит. Имел абсолютный слух, Богом ему данный, с фантастическим, феноменальным ощущением высоты, благодаря чему в руках Ковальского Терменвокс интонировал лучше человеческого голоса. В этом можно убедиться, послушав записи, сохранившиеся в архивах радио. Вместе с тем при безупречном владении им инструментом утверждали, что он даже нот не знал. Альфред Шнитке мне рассказывал, что когда он сочинял свою дипломную работу «Хиросима», то написал партию для пилы, на которой надо было играть контрабасовым смычком. Но никто, кроме цирковых артистов, исполнять ее не брался. И тут кто-то из знакомых посоветовал Альфреду обратиться к Ковальскому, чтобы тот сыграл эту сложнейшую партию, испещренную скачками и требовавшую мощного звука, на терменвоксе. Ковальский все исполнил безукоризненно. Я слышал запись «Хиросимы». Мне казалось, что в руках Ковальского терменвокс превращался в инструмент безграничных возможностей. Но, когда впоследствии я разговаривал с нынешними исполнителями на этом инструменте, выяснилось, что там существует много сложностей. Например, на нем трудно играть быструю музыку, множество ограничений в штрихах, более того, современные исполнители часто жалуются, что композиторы пишут абсолютно неисполнимые сочинения для терменвокса. Между тем Константин Ковальский просто не знал, что такое неисполнимые сочинения и все играл. Мне это напоминает аналогичную ситуацию в рок-музыке, где первые рок-музыканты, которые запели и заиграли совсем по-другому, чем было принято раньше, тоже не знали нот и не понимали, что они делают. Потом, когда пришли следующие поколения, которые уже изучали ноты, и они с большим уважением стали относиться к тому, что в них написано. Так написал мастер, значит надо играть.

Возвращаясь к разговору о Льве Термене, хочу сказать, что впервые мы встретились в конце 1970-х годов в «Студии электронной музыки», куда его привел директор Студии Марк Семенович Малков. В студии был установлен синтезатор АНС. Его изобретателя, Е.А. Мурзина, к тому времени уже не было в живых. Термен пришел в сопровождении поклонников, людей, которые обычно следуют за яркой личностью. Там была и университетская, и консерваторская публика. Термен тогда выступал с идеей создания музыки при помощи движений. Суть ее состояла в том, что должна быть некая платформа, по которой будут двигаться балерина или спортсмен, т.е. люди, хорошо и гармонично владеющие своим телом и не совершающие случайных и неорганизованных движений. Данное условие было связано с конструкцией аппарата, который не был способен отслеживать и реагировать на резкие движения. Сейчас эту проблему преодолеть несложно, но тогда решить ее технически удовлетворительно было практически неосуществимо. Я видел, как Термен занимался этим полем, как оно ставилось, как какие-то люди сосредоточенно занимались своим делом, но остался совершенно равнодушен к происходящему, поскольку был полностью поглощен работой на синтезаторе АНС. Я признавал только Мурзина и более никого. Термен меня совершенно не заинтересовал. Я подумал: «Ну, это все прошедший день». Мне он показался глубоким стариком чаплиновского типа, ртутным, бодрым, очень живым и поджарым, но абсолютно закрытым. Конечно, я знал, что у него есть грандиозные открытия в области разведки, что в 1950 – 1960-е годы он работал в акустической лаборатории Московской консерватории и читал студентам лекции в МГУ.

Вспоминаю еще один случай из жизни Термена. В 1930-е годы, когда он находился в Америке, его изобретением заинтересовался Леопольд Стоковский и заказал Термену сразу восемь терменвоксов для усиления звучания басов в оркестре, поскольку тубы и тромбоны могут только реветь, что дает решение только тембровой проблемы, но никак не проблемы пространственной глубины. Благодаря терменвоксам можно было октавой ниже удвоить контрабасы, уплотнить их звучание, причем с очень точной интонацией, что трудно достижимо при увеличении численности музыкантов группы. Правда, возникала другая проблема: где взять столько исполнителей? Но для американцев она представлялась вполне преодолимой. Потом, после смерти Стоковского, все неожиданно рухнуло, и эта идея была забыта. Хотя время от времени она возрождается в новом качестве. Например, сегодня во многих оркестрах частенько употребляется бас-гитара.

Еще один реальный факт. В середине 80-х годов стараниями Эдисона Денисова меня неожиданно пригласили во французский город Бурж на фестиваль электроакустической музыки, который считался в числе самых престижных в мире и имел репутацию рассадника авангардной музыки. В то время в стране все начинало постепенно расшатываться, и, хотя я очень редко появлялся в Союзе композиторов, меня почему-то командировали на этот фестиваль. Для французов мой приезд оказался в диковинку: они не предполагали, что в СССР кто-то может что-то знать и соображать в электронной музыке. Приняли меня прекрасно, устроили интервью для газеты «Юманите». И я, отвечая на вопросы, какие истоки электронной музыки существуют в Советском Союзе, называя имена Шолпо, Мурзина, Яворского, сказал, что у нас есть также очень известный и очень успешный человек – Лев Термен. Журналист удивился: «Как, вы его знали?» Я отвечаю, что я его и сейчас знаю. Тут выясняется, что французы полагали, что он давно умер. После чего началась суета. И на следующий фестиваль они его пригласили. Поначалу что-то не сработало. Но потом Термен все же приехал. Французы принимали его с большими почестями. Вообще фестиваль, на котором он присутствовал, можно с полным правом назвать фестивалем гениев. Помимо Льва Термена туда приехали наш бывший соотечественник Литер Зиновьев – конструктор феноменального синтезатора Synthi-100, выдающийся немецкий композитор и создатель уникального инструмента Tratonium (1930) Оскар Зала, Джон Эпплтон – композитор и один из авторов проекта Synclavier и другие. Лев Термен читал там лекцию на английском языке. Волновался ужасно, жаловался, что забыл язык, но все прошло прекрасно. Помню, что в заключение лекции Термен сказал, что он, возможно, проживёт ещё очень долго (видимо, эта фраза была заранее заготовлена), так как, если прочитать его фамилию в обратном порядке то получится «немреТ».

Затем я видел Льва Термена в Швеции года за три-четыре до его смерти на Всемирном конгрессе электроакустической музыки, куда он приехал со своей старшей дочерью Натальей. Мы жили в отеле в номерах напротив. Он также прочел в Стокгольме лекцию, немного поиграл, демонстрируя публике возможности своего изобретения.

И последняя встреча со Львом Терменом состоялась у меня летом 1990 года, когда Анатолий Киселев и Владимир Комаров уговорили меня съездить к Термену домой на 5-й Донской проезд, чтобы снять его на видеокамеру – большую в то время редкость. Комаров на квартире у Термена довольно быстро научился играть на терменвоксе. У меня же и у А. Киселева получалось намного хуже, поскольку исполнение требует быстрых и мелких движений кисти и пальцев, что влияет на высоту звука. Могу сказать, что этот инструмент будет посложнее скрипки, ибо в нем нет точек опоры для исполнителя, а по части чистоты интонации его ни с чем нельзя сравнить. В принципе для меня особую ценность представляет не столько сам инструмент (я его никогда в своих сочинениях не использовал), а способ исполнения, где все зависит от техники и координации движений, комплекции, роста музыканта.

В заключение могу добавить, что я не был близко знаком со Львом Сергеевичем Терменом и никогда не разговаривал с ним о жизни, искусстве, музыке. И все, что я смог здесь выразить, относится скорее к области моих субъективных ощущений, которые возникли у меня в результате мимолетных встреч с этим выдающимся человеком.

Эдуард Артемьев