Терменвокс по-русски

Мы постоянно добавляем новые материалы на сайт и мы постоянно нуждаемся в вашей помощи.

Пожалуйста, помогите нам с переводом материалов на русский язык.

Переведите пару абзацев >>

Воспоминания о Л.С. Термене

Ю. Рагс. Журнал: «Музыка для синтезатора», №4, 2006 год, стр. 14-15

О Льве Сергеевиче Термене написано много разными авторами. Стараниями казанского специалиста по цветомузыке доктора философских наук Булата Махмудовича Галеева собрано и выверено почти все, что можно было найти об изобретателе. И все же до сих пор встречается неизвестное или почти неизвестное; некоторые неточности. Так, В.Л. Борисов уверяет, что после некоторого забвения Лев Сергеевич появился и начал работать в Лаборатории музыкальной акустики примерно в 1964 году. Этого не может быть хотя бы потому, что я закончил свою работу там в январе 1963 года, а до этого не менее двух лет, то есть примерно с конца 1959 года, почти ежедневно видел Льва Сергеевича, общался с ним.

Итак, Термен появился в Лаборатории музыкальной акустики Московской консерватории после кончины ее научного руководителя Николая Александровича Гарбузова (в 1955 году). Льву Сергеевичу в это время было около 63-х лет. А мне и моему коллеге – Евгению Владимировичу Назайкинскому – в два раза меньше. Заведовал Лабораторией Дмитрий Дмитриевич Юрченко; он умел наладить очень хорошие отношения в нашем небольшом коллективе, всячески поощрял творческие контакты не только внутри Лаборатории, но и вне нее – с другими творчески настроенными коллективами, людьми. Перед этим по инициативе Юрченко у нас появился Евгений Александрович Рудаков – необычайно разносторонне одаренный человек; он был физиком, владел несколькими иностранными языками (свободно французским, английским), играл на рояле, пел. В нашей лаборатории он увлекся проблемами вокала, вникал в нейрохронаксическую концепцию голосообразования, занимался изучением высокой феской форманты. Старожилами лаборатории среди других были исследователь роялей, органов, медных духовых инструментов кандидат искусствоведения Петр Николаевич Зимин, ученица Гарбузова Ольга Евгеньевна Сахалтуева, много лет работавшая в плане развития идеи своего учителя о зонной природе музыкального слуха.

И вдруг, неожиданно для нас, Юрченко знакомит своих сотрудников с еще одним «новичком», о котором мы много слышали, но никогда его самого не видели. Это был легендарный Термен, который еще в начале 20-х годов показывал самому Ленину свой Терменвокс и даже пытался научить вождя что-то играть на этом необычном инструменте – говорят, что это было начало «Жаворонка» Глинки. Стремление передавать знания своим знакомым было, как говорится, в крови у этого необычайно интересного человека. И нас, в частности меня, он сразу же начал учить играть; все было очень просто, но в то же время для меня – музыковеда-теоретика и пианиста – полностью недоступно.

У Юрченко всегда были проблемы с акустической аппаратурой; достать ее было негде, и денег тогдашний проректор по хозчасти К.Н. Нужин не давал. Видимо, главным его стремлением было поскорее ликвидировать Лабораторию. Появление Термена в консерватории сильно мешало развивать эту тенденцию. Лев Сергеевич был всемирно известным ученым, хотя и опальным. Он пришел в Лабораторию со своей аппаратурой, и, казалось, ему нужно было только немного места для работы. Народ в Лабораторию буквально шел толпой, Лев Сергеевич никому не отказывал на консультациях, в рассказах о своих задумках. Выступал на Акустических средах, написал об электромузыкальных инструментах небольшую книжечку «Физика и музыкальное искусство» и будь Нужин чуточку ближе к акустике, к музыке, он бы, неверное, стал необычайно добрым, постоянно бы приходил к нам. Но этого не было и ничего не менялось в слаженном административном аппарате. Даже ректор консерватории А.В. Свешников стал захаживать, интересовался многим; но не Нужин.

Несложный анализ привел нашего хозяйственника к простой мысли, Термен уже был пенсионером. А по правилам того времени эти люди в виде исключения могли работать по найму, но не более трех месяцев подряд. Юрченко должен был после трех месяцев увольнять сотрудника «невзирая на лица». Не знаю, кто придумал, но решили так, что после определенного перерыва на «заслуженный отдых» Термен снова принимался на работу. И нужно сказать, что Лев Сергеевич никогда не роптал, не требовал справедливости. Снова приходил и снова поражал нас своей трудоспособностью, энергией, изобретательностью и многими другими необходимыми качествами.

Кроме терменвокса мы видели и слушали многие другие его разработки. Например, странный на вид прибор, названный им «Ритмиконом». Небольшая коробочка была снабжена клавишами совсем как у рояля, но только в пределах чуть более двух октав. На ней можно было играть, но не мелодии, а ритмы. Нажимаете на нижнее «до», – звучит «до» большой октавы; нажимаете на «ре», – звучит «до» малой; на «ми» – «соль». Легко догадаться, что «фа» дает «до» первой октавы, а «соль» – «ми» первой. То есть высотный ряд идет по натуральному звукоряду. Однако дело не в высотах, а в ритмах.

Первая – самая нижняя – клавиша дает самый продолжительный тон, некую условно целую ноту, вторая клавиша при нажатии на нее дает звуки вдвое короче, то есть как бы половинки. Третья делит изначальную целую на три части, то есть «играет» триолями; четвертая условными четвертями, пятая – квинтолями. Если нажать на эти пять клавиш одновременно, то дет звучать некий аккорд, в котором на фоне долгой целой ноты будут звучать и половинки, и триоли, и четверти, и квинтоли. Звуки то расходились, то как бы крякали в сложном одновременном ударе. И если долго держать не только этот, как бы сказали сейчас, ритмический «кластер» из пяти звуков, а все клавиши сразу, то при направленном внимании можно было услышать некое «произведение», в котором звуки аккорда разбредались, снова собирались, и так до бесконечности. Это была удивительно красочная звуковая «картина», привлекающая своей слаженностью и разнообразием.

Нам очень нравился этот прибор Термена, но было непонятно, для чего он нужен. Нужно сказать, что работающий с увлечением Термен, далеко не всегда стремился к «пользе дела». Его просто радовала наша реакция. И он говорил примерно так, что в возможном будущем (которое он сам, наверное, видел и слышал) «Ритмикону» найдется применение. Он утверждал однажды (на конференции по цветомузыке в Казани в октябре 1988 года), и этому, зная особые способности Термена, можно верить, что, когда он еще не родился, он, «находясь в животике у своей мамы, видел красный цвет и слышал звуки». Его сенсорные способности и память были удивительны. И, конечно, он представлял себе, что будет в будущем.

Для чего-то же он придумал и воплотил в реальность другой прибор типа терменвокса – терпситон, работающий в плоском пространстве и сочетающий музыку с танцем. Вот как рассказывал Л.С. Термен об этом своем детище. На полу расстилались четыре дорожки, по ним ходили, на них танцевали красивые молодые люди («пара белых» и «пара черных»). Каждый шаг вперед приводил к повышению звука – на полтона, на тон, на квинту – в зависимости от ширины шага или длины скачка. Па назад – понижали. «Исполнители» не столько исполняли, сколько творили нечто новое, эффектное, изящное. «Трудности, – говорил мне Лев Сергеевич, – состояли в том, чтобы не просто шагать или скакать, а создавать некий пластический сюжет, сценарий, чтобы, глядя на них, ощущать изящество, спокойствие или напряжение, порывистость, может быть даже гнев или ласку. И чтобы возникла единая продуманная композиция.» Этот его рассказ увлекал. Так и виделось, и слышалось, как, например, в Фуге И. С. Баха До мажор из первого тома «Хорошо темперированного клавира» выходит одна девушка, затем – другая; начинает разворачиваться экспозиция (тема – ответ). Далее проявляют себя юноши, и снова звучат «проведения» темы в тонике, в доминанте; но на этот раз – в другом регистре и с новыми контрапунктами у девушек, которые общаются между собой и с молодыми людьми. Это должно быть гораздо богаче, чем в показываемых в кинофильмах исполнениях менуэтов, где все движения согласованы с музыкой, но у всех однообразны и где- то скучны. Руки поднимаются, опускаются, следуют поклоны, приседания, повороты и так далее.

Для чего-то он придумал и сделал один из самых первых в мире телевизоров с принимающей трубкой. Показал членам советского правительства. Сталин увидел на большом экране (в эти годы у западных разработчиков экраны были со спичечную коробочку) двор Кремля и вдруг воскликнул: «Вон Ворошилов идет!»

Можно продолжать этот ряд. Термен придумал устройство, позволяющие подслушивать разговоры. Более всего они понравились Берия и Сталину. Сталин приказал, чтобы наградили Термена самой высшей Сталинской премией. Если бы он знал, что с помощью этого прибора Берия подслушивал всех, в том числе и самого Иосифа Виссарионовича! Но в Лаборатории музыкальной акустики об этом и о многом другом, и вообще в те годы наш изобретатель никому не мог рассказывать. Мы не знали многих других вещей, фактов из сложной биографии Термена.

Зато нам пришлось воочию видеть, как рождался еще один прибор уже с ясной практической направленностью. Это устройство не было закончено (во всяком случае, в бытность мою в Лаборатории, где я проработал десять лет). В идеальном представлении оно должно было сопрягать, по крайней мере, два математических строя – пифагоров и так называемый чистый. Лев Сергеевич хорошо знал, что мелодия лучше, выразительнее звучит в пифагоровом строе, а аккомпанемент – именно в чистом. Знал, что в оркестрах или, к примеру, в хоровых ансамблях музыканты интуитивно подстраиваются друг к другу, учитывают эти связи. Ему хотелось рационализировать эту идею, воплотить ее в физическую реальность. Но он, очевидно, не знал, каким должен быть алгоритм этих сопряжений. Чисто механически два этих строя соединять нельзя, к тому же теоретики чистого строя XVI – XVII веков еще не знали многих «наших» аккордов, их функций, модуляций. Как, например, должен быть настроен в чистом строе уменьшенный септаккорд, на котором развертывается мелодия? Может быть, в этом случае мелодию нужно исполнять тоже в чистом или, наоборот, аккомпанемент в виде исключения настроить в пифагоровом строе? Ответ существует, но нет закономерности. Я убежден, что здесь «работает» музыкальный слух, интуиция, что музыканты руководствуются чувством прекрасного, а не наукой. Наука, в понимании ее как естественно-научной деятельности, убивает все живое. Может быть, поэтому многие музыканты и сейчас протестуют против синтезаторов («Роландов», «Ямах», «Касио»…), потому что их строй – математически выверенный, а не такой, какой на прекрасных роялях делают лучшие настройщики. Бах назвал свои прелюдии и фуги «Хорошо темперированными», а не «равномерно-темперированными». И сам Лев Сергеевич играл на терменвоксе не в математическом строе, а, используя терминологию Гарбузова, в «зонном» строе, – в котором каждая ступень звукоряда меняет свою вычисленную высоту в зависимости от гармонических, ритмических и иных значимых связей с другими звуками.

Последний раз я видел Льва Сергеевича в октябре 1988 года в Казани на конференции в честь цветомузыки. Он выглядел как всегда – бодрым, внимательным и вместе с тем очень скромным, простым, без прикрас. Мы стояли в маленьком коридорчике около некой громоздкой модели здания или еще чего-то слишком современно-конструктивистского – взвивающаяся вверх спираль, долженствующая означать идею передового общества. Кажется, это было творение Арсения Авраамова. Я, поражаясь прекрасному вдохновенному виду Льва Сергеевича, зная, как он относится к своему возрасту («Термен» наоборот читается: «Не мрет!»), спросил: «Вам, наверное, уже 100 лет?» «Нет, – он сказал, – только 92 года.»

Секрет его долголетия, очевидно, состоит в том, что не время его волновало, а развитие творчески) идей, служение прекрасному.

Юрий Рагс
доктор искусствоведения,
профессор кафедры теории музыки МГК им. П.И. Чайковского